Он сидел на самом краешке стула. Беззвучно открывая дрожащие, разбитые в кровь губы: «Это не я, это не я, это не я…»…

На извечно аккуратной рубашке тут и там отпечатались длинные грязные полосы. На животе и на боках виднелись отпечатки ребристой подошвы одних и тех же ботинок. Пинали, определила она. Поморщилась. Лежачего…Бессмысленная жестокость всегда претила её душевной организации.

И эти две жирные сочные вдоль плеча – чернозем из тамбура. Серая пыль на спине – из раздевалки. На виске запеклась корочка крови  вперемешку с зелеными листьями драцены – били головой о стеллаж в первом зале.

Виски неумолимо сдавило.

Она потерла уставшие глаза, пытаясь сосредоточиться на шепоте.  Коня  на скаку она остановит завтра, а сегодня оставалось всего полчаса до конца рабочей смены, и дом, милый дом. И надо же такому случиться!
Она сначала долго не могла понять, в чем дело. Все кричали разом. Коммерческий с яростной силой, рывками, волок Лёшку за шкирку через весь зал. Понурая Лешкина голова покорно болталась из стороны в стороны, как у кутенка. Топить тащат, подумалось ей.

И столько неумолимо-фанатичной страстной силы было в обычно тихом Коммерческом, что она инстинктивно отступила в безопасную тень стоящих у двери фикусов.

А теперь он будет говорить, что это не он. Крал?  Скрал. Украл. Слово перекатывалось на языке, как голыш, холодный и круглый.

У-крал.

Лешка никогда не врал. Нет, он как и все мог говорить неправду, но врать – это когда никто не понимает, что ты врешь. А Лешка врать не умел.

У него краснели щеки, шея,уши, глаза бегали….Нет. Он решительно не умел врать. И сейчас, глядя на трясущиеся мелко-мелко руки, которые он в попытке удержать дрожь крепко зажал между колен, на позу. Открытый стеклянный взгляд широко распахнутых от ужаса глаз. И этот лихорадочный шепот: «Это не я…».

Она понимала – не крал.  Когда число собеседований переваливает за сотню, поневоле начнешь разбираться в человеческой натуре.

Но, что может сделать она? Эйчар? Ей сказано – уволить немедленно.

И она уволила.  Жалко, конечно, но осталось всего семь минут до конца рабочей смены. И дом, милый дом!
Лешка ерзал на стуле пытаясь поймать её взгляд. Она опускала ресницы и немного отворачивалась. Смотреть ему в глаза сил не было совсем.

Ну, что он на неё смотрит?
Что он от неё хочет?

Чтобы она пошла и сказала Главному, что это не он? Что человек с высшим юридическим образованием никогда не сделал бы такой идиотский поступок, как украсть у коллеги в спецовке и положить в свою, соседнюю? Что она никогда не брала на работу идиотов? И что если бы Лешка реально украл, то у него хватило бы ума на этом не попадаться?

Она и так знает, что ей на это ответит Главный. И с какой интонацией.

Она скосила глаза на часы. Шесть минут. И дом, милый дом!

Ну, что он так на неё смотрит! Да, знает она, что него маленький ребенок, и машина в кредит, и жена беременна вторым. Она всегда всё про всех знает.

Ну, что она может поделать. Простой Эйчар.

«Аня, Ань, Анют…» - она машинально отреагировала на имя. Лешкины глаза горели лихорадочной надеждой, он подался вперед, вцепившись руками в её аккуратные стопочки бумаги на столе:
«Ань, камеры…Камеры…Давай посмотрим…Это не я, Ань….».

Она с брезгливой жалостью несколько раз качнула головой.
В раздевалке камер не было. А кто бил его в тамбуре она и без камер знает.

Пять минут.
И Дом. Милый дом.

Безумные Лешкины глаза потухли. Ссутулившись, он обхватил себя руками. Губы начали мелко подрагивать.
Сейчас заплачет, с ужасом подумала Она.
Только этого ей ещё не хватало, в конце рабочего дня.
Жалеть нельзя. Совсем.

Тогда точно заревет.
А ей ещё надо собраться, осталось всего четыре минуты.

…
Дома она наслаждалась заслуженным вниманием, и своей немаловажной ролью в этой истории. Ещё бы, не каждый день приносишь домой такие «ужасы нашего городка». Все охали и ахали, делали большие круглые глаза, сетовали, цокали языками, и снова и снова, на бис, просили рассказывать…..
….как же так случилось, что сегодня на работе Главный, Сам,  поймал самого настоящего Вора.