Твиттер - ад графомана. Именно поэтому, у меня нет там аккаунта. Справедливое замечание "старших товарищей" сподвигло меня на расчлененку моих "нетленок". 

Одиночества друг. Часть 1. 

Люба вдохновенно врала. Глаза уже блестели набухшими слезами, зубки впечатывались в пухлые губы, кулачки теребили полу пиджака.

Полина Георгиевна тяжело вздохнула. Сколько она слышала такого красивого, насыщенного вранья. Все же 25 лет в школе. Сначала она верила, пугалась обмороков перед контрольными, верила родительским запискам и рассказывала в учительской, что «Петренко перевел бабушку через дорогу». Потом она увидела сломавшего правую руку Ганисеева, играющим в волейбол во дворе. Узнала, что родители Ливановой уже полгода в командировке и записки «прошу отпустить мою дочь с урока по семейным обстоятельствам» из дружественной нам Африки никак дойти не могут. В общем, она перестала верить детям. Разумеется, не все они врали или кто-то врал умело, но подлинное, актерское вранье Полина Георгиевна различала сразу. Дети впадали в некое подобие транса, упивались собственными актерскими способностями, щедро поливали форму слезами, а учителя красивыми фактами о жутком наводнении на даче.

Люба была из той редкой группы, кто не оправдывался, а просил вперед. Люба просила хорошую оценку. При всей натяжке Полина Георгиевна никак не могла поставить ей выше тройки. Если бы Люба, заливаясь слезами от собственной страшной истории, попросила четыре, может быть, Полина Георгиевна и дрогнула. Все же в театр она ходит редко, а тут девочка целый спектакль разыграла. Но Любе нужна была пятерка и не меньше.

Полина Георгиевна в школе слыла строгим, но справедливым педагогом. За глаза ее звали «Маркизой». Почему-то именно это прозвище являлось для старшеклассников символом стойкости, жесткости с примесью деспотизма. Все знали, что у Маркизы нельзя списать, она нюхом чует любую «шпору». Все знали, что на урок к ней надо ходить в форме, отвечать только стоя, а в письменных работах любая помарка каралась как ошибка.

Почему-то все эти строгости только прибавляли авторитета Полине Георгиевне. Класс, где она была классным руководителем, стоял за нее горой, даже иногда бил тех, кто позволял без уважения отзываться о Маркизе, переделывая ее гордое прозвище в мегеру.

Полина Георгиевна прекрасно знала свои ребят, любила их и именно поэтому не давала спуску. Не она шла к родителям своих учеников, а к ней приходили за советом. Частенько можно было видеть, как из дверей ее кабинета выходила зареванная, но успокоенная девица. Все понимали, что Маркиза приняла и похоронила в своем молчании очередную девичью тайну. Пацаны же, вылетавшие с аудиенций, светились гордой печатью избранных и отмеченных королевой.

Но Люба была не из класса Маркизы. Она вообще училась в этой школе всего полгода, предмет знала хуже некуда, на уроках витала в облаках. В конце года она позорно запорола обе контрольные, но не в правилах Полины Георгиевны было выводить двойку в году. Именно поэтому она занималась по собственной инициативе с Любой. Совершенно бесплатно и с большим пылом. Но за неделю грандиозной работы со стороны Полины Георгиевны и жалки попыток Любы «собраться, углубиться и посвятить всю себя», больше чем на тройку они не работали. Да и виданное ли дело за семь дней пройти курс двух классов!

И вот сейчас Люба, плюнув на попытки обучиться, вымаливали оценку слезами:

- Понимаете, папа сказал, что не возьмет меня в поездку, если по языку у меня будет ниже пятерки! Он сказал, что я не смогу там объясняться.

- Люба, - мягко отвечала Полина Георгиевна, - даже если я тебе поставлю шестерку, ты не сможешь объясняться на языке, который едва знаешь на три. Давай я лучше поговорю с твоим папой. Ведь это прекрасная языковая школа - погружение в среду! К сентябрю ты будешь лучшей по предмету, а грамматику мы с тобой подтянем.

- Неееет, - рыдала Люба, - ему нужна пятеркааааа, он так скааазааал. Если бы не поставите мне пять, он не возьмет меня в Германию летом и я застрелюсь!

Разумеется, Полина Георгиевна не поддалась на глупые детские провокации, и Люба ушла ни с чем. Полине Георгиевне было искренне жаль девочку и еще каких-то лет 5-7 назад, она бы поступилась принципами и поставила ей желанную оценку. Но за эти годы в школе она поняла, что добро, а, говоря прямо, попустительство, оборачивается против тебя самого. Еще было живо воспоминание, как она ходила домой к Костику Белякову, которого сбила машина, и он почти год лежал дома. Полина Георгиевна занималась с ним не только языком, но и всеми остальными предметами понемногу. Костик был совершенно очарован преподавателем. Он ждал каждого урока, много читал, готовился, старался блеснуть, чтобы ее порадовать. Как-то раз он сказал:

- Как бы я хотел, чтобы  у меня была такая мама, как вы. Умная, внимательная, красивая и такая заботливая.

К великому сожалению Полины Георгиевны, это услышала мама Костика – действительно совершенно не похожая на учительницу женщина. Всю жизнь она торговала в овощном магазине, тянула на себе сына, мужа-алкоголика и всех его дружков. И тут такая черная неблагодарность. Но обвинить любимого сыночка она не смогла и праведный гнев обрушился на училку, что учила не тому, чему велели! Весть о кознях учительницы быстро разнеслась по маленькому городку и хотя ее класс сразу встал на ее защиту, незапятнанная репутация Полины Георгиевны сильно пострадала.

Больнее всего Полине Георгиевне было вспоминать, как большая, краснолицая женщина с неистребимым запахом лука, орала из окна на весь двор:

- Пошла вон, прилипала ученая! Своего не родила, так на других заришься? Что, ноги вовремя не раздвинула? Да и кто позарится на тебя – поганку плешивую? Сороковник разменяла, а мужика так и нету!

Хуже всего было то, что если отбросить матерные обороты, все так и было. Институтский роман оставил привкус разочарования и ужас постельного момента. Какой-то мятый запах перегара, тисканье горячих рук и ни к чему не приводящие попытки попасть «туда». Тело с неприятным именем Игнат в результате устало, бросило эту возню на койке общежития и захрапело. Чем свело на нет все три месяца походов в кафе-мороженое, катание под музыку вечернего снега на городском катке и робкие волнительные поцелуи в пустых аудиториях.

Полина Георгиевна, а тогда просто Поля, начала заметно сторониться мужского пола. Нельзя сказать, чтобы на ее тщедушное тельце и блеклые косицы было много охотников. Но пару раз в шумных кампаниях веселые, громкоротые парни (а к ней почему-то всегда липли именно такие) хватали Полю за худосочные бока и склоняли к жарким танцам с продолжением. С танцами у Поли выходило плохо, с продолжением было худо у парней.

К моменту окончания пед. института за Полей окончательно закрепился статус старой девы. Она не спорила, но радостно приняла распределение в маленький городок, где ее никто не знал, но сразу давали жилье.

Только потом она поняла, что этот выбор ставил окончательный крест на все ее личной жизни. Мужская половина населенного пункта, где Полина Георгиевна несла детям разумное и вечное на некогда вражеском языке, делилась на тех, кто был женат и пил, и на тех, кто просто пил, да так сильно, что на жениться сил уже не оставалось.

Впрочем, женатики иногда подъезжали к учительнице – такой холеной, тонкой, задраенной на все пуговицы точно люки подводной лодки при погружении. Но принципы Полины Георгиевны в этическом смысле были выше простого бабского желания «милого рядом».

Полина Георгиевна никогда не жалела, что у нее нет ребенка. У нее их всегда было слишком много. Она даже дома постоянно слышала их голоса: сначала на общей кухне, потом через стенку ее однокомнатной квартирки. Во дворе, в магазине, в кино. Детей было очень много, они никогда не заканчивались. Одни вырастали, приходили другие. И с возрастом Полина Георгиевна поняла: дети всегда одни и те же. Их одинаково зовут. Они одинаково мыслят. Похоже поступают. Их можно предугадать. Если надо - перехитрить. Если хочется, понять. Но их нельзя любить. Своих, наверное, можно любить той непонятной, бессмысленной, нелогичной, захлебывающейся любовью. Как в кино. Или в песнях. В щемящих французских песнях, неясных и от этого еще больше родных.

Такая любовь была Полине Георгиевне непонятна, да и не нужна. Она слишком много видела, как эти слюники такие милые в своих сползающих колготках, потом лупят ту самую мать, что бегала вытирать им попу.

Именно поэтому сейчас, при взгляде на рыдающую Любу, у Полины Георгиевны ничего не дрогнуло. Дрогнула лишь стрелка на часах, что висели на стене, и Полина Георгиевна поняла, что осталось полчаса до свидания с Мишей. Если можно это назвать свиданием.

- Я точно застрелюсь. Или утоплюсь! Как же я не поеду, я уже всем сказала, что поеду. Весь двор меня засмеет, - выводила на одной ноте Люба.

Полина Георгиевна не торопилась. Она не собиралась прерывать девочку. Пусть сама поставит точку в своей истерике. Или выбежит в слезах из класса, тоже хорошо. Главное, что сама. А Миша подождет. Если ему это и правда так надо, как он говорит.

продолжение следует