Когда я умер, никто этого не заметил. Хотя я долго и тщательно готовился. Собирал таблетки, подбирал рубашку. Даже репетировал позу – снимал сам себя на фотоаппарат.

Может быть, именно из-за этих дурацких тренировок я и пропустил сам переход. Казалось бы, только-только я глотаю эту лекарственную массу, аккуратно так раскладываюсь на пушистом ковре и вот трах-бах! вижу сам себя со стороны. И это уже не цифровое изображение на экране монитора.

Самого главного глазами не увидишь – просвещал нас Экзюпери. Я бы добавил, что даже в зеркало хрен что разглядишь. И это даже не сейчас, когда я в них вообще не отражаюсь и лихо пролетаю насквозь. Нет. Еще при жизни мне казалось, что рубашка мне к лицу, ранняя лысина не сильно видна и щеки у меня не такие впалые. И вот, пожалуйста! Застыл в нелепейшей позе, будто собрался стошнить, да так и остался. Какой придурок во мне решил, что светло-зеленый мой цвет? Ну, да, он мой, я сам весь светло-зеленый. Впрочем, вру, вот уже синею.

Мне думалось, что вот я умру и все сразу почувствуют. Не увидят или узнают, а именно почувствуют. И что в итоге? Сестра красит глаза, у нее свидание вечером. Мама на работе пьет чай и хохочет с подругами. Коллеги и в ус не дуют, сегодня не моя смена. А друзья… А что друзья? Димка вон пиво глушит, Вовчик в гараже закусь раскладывает. Маринка рыдает в три ручья. Неужто, обо мне? Ага, счассс! Не так ее в салоне покрасили, тьфу!

Короче говоря, никто не прочувствовал великого момента, не осознал, что я реально умер. Даже я сам. Наверное, так устроено природой. Или только я такой идиот. Но не было взрыва мозга: ах, душа расстается с телом. Просто в один момент я посчитал естественным и логичным, что могу видеть себя со стороны, летать, просачиваться сквозь стены и видеть одновременно всех тех, кого захочу. А они меня нет. Вот в этом-то и была загвоздка. Я был уверен, что они меня видят. Но прикалываются. Или издеваются. Или придуриваются.

Первым делом я рванул на работу. Прикольно же – летишь себе, под тобой дома, надо тобой небо, впереди горы. Романтика! Еще бы шампусика сюда и… Ладно, пока без надрыва. Короче, я так вежливо постучал в окошко 12го этажа нашей студии, хотел попугать дежурного. Не на того напали! Дежурный не то со стальными нервами, не то просто тормоз. Внимания он на мое «тук-тук» не обратил. Я заколотил сильнее. Можно подумать, к нему каждую ночь вот так ломятся в окна. А я уже и правда ломился, давил это чертово стекло, грохотал по пластику и ничего.

Я плюнул, если это можно так назвать и рванул к той самой Маринке. Скажите пожалуйста, она до сих пор ревет. Теперь она вспомнила, что у нее большой нос, маленькая грудь и никудышная зарплата. А муж козел. Я решил напугать мужа и снова постучал в окно. Муж у Маринки глуховат, это я давно подозревал. Короче, он все промухал. Маринка же отрыдалась и проворчала: «ветер-то какой».

Нормально? Это я что ли ветер? Тут я в первый раз почувствовал недоброе. Что что-то идет не так. Наверное, это не совсем нормально, что я вот так вишу на уровне четвертого этажа. И как это у меня получается? И где мне, собственно, надо сейчас быть? И, между прочим, так, на минуточку, кто такой вообще я?

От этих депрессивно-детективных мыслей я окончательно рассвирепел и остаток ночи крушил провода на крышах и бился во все знакомые мне окна.

Утром они все-таки узнали. Нашла меня сестра. Она прибежала ко мне в комнату, делится результатами свидания. А я, так сказать, не совсем расположен к беседе. Ну, понятное дело, крик, шум, обмороки. Тут-то я и сообразил что к чему. Ладно, ладно, если совсем честно, то сообразил я, когда сестра рванула вниз по лестнице на первый этаж с ревом: Миша умер! Кроме меня других Миш нету, трезво рассудил я и тут сразу все встало на свои места. И полеты эти, и способность видеть себя со стороны, и неспособность остальных лицезреть мою прекрасную особу.

Моих было жалко, даже очень. Я заставил себя смотреть, как они трясли мое тело, как мама сразу постарела лет на 10, как искали прощальную записку. Болеть было уже нечему, но было жутко больно. Веревка отчаянной мысли «может, зря я это все…» перекрутила мое сознание (оно есть?) и впивалась все глубже. Отчаянно хотелось выпить, и понимание, что уже нечем, еще больше давило на меня.

Впрочем, я быстро справился с нахлынувшими эмоциями. Некстати это все. Я же сам хотел, сам мечтал, сам предвкушал, как они будут плакать, молить, просить, звать, нуждаться и горевать. Долго-долго. Всю жизнь. И особенно один человек. Особенно он.

Вот к нему я сейчас и наведаюсь.

Плачет. Йес! Понял? Понял, какового без меня? Все, теперь будешь каждый день плакать, страдать, бегать на могилку. А не надо было изменять. А надо было думать два или три раза, если с первого не понимаешь. Не верил, видите ли, мне, козел. Ну, да. В тот раз я его на понт брал. Что я совсем уже крезанутый через балкон сигать? Там всего-то 4 этажа. Вдруг, просто покалечишься. Уж в коляске он бы меня точно возить не стал. Не тот коленкор. А теперь давай, на похороны раскошелься, порыдай там, речь толкни. И как ты им все объяснишь? Кто ты? Лучший друг? Ну-ну.

Так. Стоп. А это еще что за чудо из душа прется? В моем халате! Положи, сволочь, фен, это я им пользуюсь!

Очень интересно. В спальне мы рыдаем, а в ванне у нас голые мальчики феном моим свою рожу сушат! Так, мальчик высох, пошел. И кто мы такие? Ой, как мило! Денюжку взял и даже не спросил у дяди, чего это он плачет. К двери шмыг и был таков. Даже вроде ничего не украл. А что же добрый дядя, раздающий денюжку? Курит.

Я смотрел на распухшее от слез лицо того, кого недавно так сильно любил. Люблю ли я его сейчас? Быть может, торжествую и радуюсь? Я не знаю. Даже не было того оглушительного опустошения, которое ощущаешь, когда достигаешь цели. Не было просто ни-че-го. Опять червоточинкой кольнула мысль: и все ради этого? Ради опухшего лица немолодого дядьки в шелковом халате?

Мой еще вчера такой желанный тяжело поднялся с дивана, подошел к зеркалу и сказал вслух:

- Мать твою, вся морда наперекосяк, а вечером банкет. Вот сученок! И тут нагадил.

Пока я задыхался от несправедливости оскорблений и мира, где такая подлость возможна, он взял телефон и монотонно начал диктовать распоряжения секретарю.

Я уловил слово «венок» и понял, что приличия он соблюдет. Может быть, даже явится на похороны и даст моим денег. Это было бы кстати.

 продолжение здесь